ИГИЛ
по-европейски
Чтобы понять исламистов, нужно обратиться к европейской истории. Мы ужасаемся деяниям исламистов в Сирии и Ираке, но в истории Запада есть весьма похожие страницы.
Специально для журнала Historicum
французский медиевист Николя Бальзамо
о религиозных войнах в Европе
ИГИЛ по-европейски
Давным-давно на свете уже существовало государство, правитель которого считал себя посланником Божьим. Он был уверен, что ему на роду написано сплотить вокруг себя праведников, истинно верующих — всех, кого не постигнет та неминуемая кара, что грозит безбожникам. Несогласных и врагов этот правитель отправлял на казнь или изгонял из града избранных. Закон здесь был суров, ибо это был закон, данный Господом: воровство, богохульство, ложь карались смертью.
Частная собственность была запрещена, равно как и любые изображения, ибо они толкают человека к поклонению идолам. Запрещены были и книги, за исключением одной-единственной — Священного Писания. А поскольку предполагалось, что карающая десница Всевышнего вскоре опустошит мир и нужно будет заселять его заново, король дозволил всякому мужчине иметь столько жен, сколько он пожелает; король сам подавал пример подданным: у него жен было целых семнадцать.
Это государство не выдумка, оно существовало на самом деле. Правда, недолго, с января 1534 по июнь 1535 года, в самом центре Европы, в вестфальском городе Мюнстере, а правил им анабаптист из Нидерландов по имени Иоанн Лейденский. Убежденный в том, что пророчества Апокалипсиса сбудутся в самое ближайшее время, он хотел превратить Мюнстер в новый Иерусалим, где праведники могли бы затвориться, удалившись от грешного мира, обреченного на гибель.
Понять исламистов
Случилось, однако, совершенно противоположное: Мюнстер осадила армия под предводительством его бывшего епископа, город пал, и все те, кто вошел в историю под именем мюнстерских анабаптистов, погибли страшной смертью. И эта резня не была для Европы исключением: период с начала XVI до середины XVII века отмечен множеством подобных трагедий.
Крестьянская, а затем Тридцатилетняя война в Германии (1524–1525 и 1618–1648), религиозные войны во Франции (1562–1598), гражданская война в Англии (1642–1651) — все это проявления внутренних конфликтов западного христианства, причем не только католиков с протестантами. Нередко католики воевали с католиками, протестанты с протестантами; а были ведь еще и конфликты внешние, в ходе которых христиане истребляли иноверцев, например иудеев.
В масштабе всей истории христианства или Запада эти события и тем более их последствия отстоят от нас не слишком далеко: французские протестанты получили гражданские права лишь в 1787 году, а английские католики еще позже, в 1829-м.
Тем не менее европейцам XXI века это прошлое настолько чуждо и непонятно, что кажется доисторическим. В этой части света произошла секуляризация, вследствие которой религия утратила почти все свои социальные функции. По этой причине многие концепции и формы поведения, начиная с насилия, осуществляемого во имя Господне, кажутся нам совершенно необъяснимыми.

Иоанн Лейденский, правитель Мюнстера
Логика у иконоборчества, как и у всех прочих форм религиозного насилия, безусловно, имеется. У него (насилия или иконоборчества?) есть собственные правила и причины: эсхатологическая тревога, синдром осажденной крепости, стремление узаконить насилие, прославление мученичества
— все это различные грани одного и того же способа мыслить и действовать, который не является ни ненормальным, ни беспрецедентным.
Об этом свидетельствует реакция на зверства джихадистов, регулярно освещаемые в последние годы газетами и телевидением; все эти массовые казни, ритуализированные убийства, разрушения статуй и древних храмов неизменно порождают одни и те же комментарии и оценки: варварство, безумие, бесчеловечность. Особенно сложно нам понять иконоборчество, и потому участь бамианских статуй Будды и храмов Пальмиры приводит комментаторов и зрителей в настоящий ступор: как можно мстить каменным изваяниям, произведениям искусства, сохранившимся с незапамятных времен?
Но как бы понятны и законны ни были эти реакции, они не могут заменить анализа. Сводить подобные действия к варварству, то есть к некоему нарушению нормы, — значит расписаться в своей неспособности понять их внутреннюю логику. А логика у иконоборчества, как и у всех прочих форм религиозного насилия, безусловно, имеется.
У него (насилия или иконоборчества?) есть собственные правила и причины: эсхатологическая тревога, синдром осажденной крепости, стремление узаконить насилие, прославление мученичества — все это различные грани одного и того же способа мыслить и действовать, который не является ни ненормальным, ни беспрецедентным.
Всякий, кто погружается в историю европейских религиозных войн XVI–XVII столетий, находит там примерно те же явления и чувства — конечно, слегка видоизмененные, но тем не менее вполне узнаваемые.
Последние времена
Вначале была тревога. Тревога, вызываемая ощущением близкого конца света, зрелищем неисправимо грешного человечества, уверенностью в том, что гнев Господень очень скоро обрушится на землю и будет ужасен. Проповедники внушали эту тревогу верующим, являвшимся слушать их проповеди, астрологи распространяли ее в печатных брошюрках, число которых постоянно множилось.
Впрочем, в людском вмешательстве почти не было нужды: в мире, где вещи испокон веков играли роль знаков, природа сама говорила с людьми. Например, когда в 1515 году в Анжу родился двухголовый теленок, автор хроники сделал вывод, что уродство животного олицетворяет развращенность человечества, а его появление на свет свидетельствует о неизбежности божественного воздаяния.
В общем, люди жили в лихорадочном ожидании неминуемо ужасного будущего. А лютеровский мятеж подтвердил самые мрачные их ожидания. Из всех предвестий самым тревожным было, конечно, возникновение ереси, ведь недаром сказано в Новом Завете, что прежде Антихриста явятся на землю лжепророки, которые станут сбивать верующих с пути истинного. Иначе говоря, религиозный раскол мыслился как борьба не на жизнь, а на смерть с противником, который должен быть истреблен, поскольку само его существование оскорбляет Господа. Насилие таким образом было оправдано, узаконено и даже прославлено; и люди взялись за дело.
Уничтожение памятников
Первыми жертвами стали религиозные изображения. Уже в 1522 году, то есть всего через пять лет после того, как Лютер обнародовал свои 95 тезисов, Виттенберг, центр Реформации, становится также колыбелью иконоборчества. Движение это распространилось по всей Европе — сначала в Германии, оттуда перешло в Швейцарию, Англию, затем во Францию и Нидерланды. И повсюду одно и то же: обезглавленные статуи, разбитые распятия, брошенные в огонь картины.
Иконоборчество не было ни беспричинным вандализмом, ни приступом коллективного безумия. Напротив, оно представляло собою реализацию определенных богословских идей, символический бунт против старого порядка, который необходимо уничтожить, а для этого истребить его эмблемы.
Лютер четко проговорил это еще в 1520 году в своем «Обращении к дворянству немецкой нации»: католическая Церковь, возглавляемая Антихристом, иначе говоря папой римским, служит не Христу, а Сатане. Она не только не ведет христиан к спасению, но, напротив, обрекает их на адские муки с помощью дьявольских орудий — религиозных изображений, а также заставляя поклоняться святым, мощам и выдавая индульгенции. Все это должно быть истреблено, иначе Господь, разгневанный людским вероломством, обрушит на землю страшные кары.
В свою очередь католики, каковы бы ни были их разногласия с протестантами, разделяли их убежденность в том, что борьбу следует вести не на жизнь, а на смерть, и мобилизовали против новых идей своих проповедников и богословов, профессиональных толкователей спорных пунктов веры.
Еретик, считали они, опасен уже самим фактом своего существования, и терпеть его присутствие на земле невозможно, в противном случае на людей обрушится гнев Господень, ведь недаром Ветхий Завет гласит, что Господь не прощает мятежников. Насилие представлялось законным и оправданным, и результаты этих перемен в сознании не замедлили сказаться.
Борьба с неверными
Франция, с 1520 года заслушавшаяся речами проповедников, склонных к пророчествам, постепенно погружалась в пучину насилия, которое казалось противоборствующим сторонам необходимым, очистительным и спасительным. Первыми жертвами стали отдельные личности: пасторы, убитые за распространение новых идей, верующие, растерзанные за то, что они этими новыми идеями пленились.
Затем наступил черед целых общин, таких как секта вальденсов в Провансе, унаследовавшая раскольнические идеи от своих далеких предков, живших в XII веке; вальденсов, разделивших идеи Реформации, в 1545 году истребили в ходе большой резни. В этом смысле Варфоломеевская ночь (1572) — всего лишь один, разве что самый яркий и известный, из примеров насилия которое совершалось постоянно на протяжении целых десятилетий и в любых обстоятельствах неизменно проистекало из убежденности в том, что истинно верующие не могут терпеть существования еретиков и что спасение одних невозможно без истребления других.
Эта тоталитарная парадигма не оставляла места ни терпимости, ни компромиссу: первая отождествлялась со слабостью, второй — с предательством. Безумен тот, кто считает возможным жить в мире с врагами Господними, преступен тот, кто вознамерился их защитить. И потому, когда король Франции Генрих III попытался воспротивиться этой логике во имя спасения государства и поставить его интересы выше конфессиональных распрей, его зарезал молодой монах Жак Клеман, немедленно превратившийся в мученика в глазах миллионов единоверцев.
Ведь умереть за веру — значит ожить в Господе, а насилие в глазах верующих XVI века было неотделимо от навязчивого стремления принести себя в жертву; мученичество представлялось этим людям высшим блаженством. И если пролить кровь неверного — значит исполнить волю Божию, пролить собственную кровь во имя Господа — значит обеспечить себе место подле него.
История заикается
Предоставим читателю самому сделать выводы из сказанного выше и провести напрашивающиеся параллели, поразмышлять о месте и роли эсхатологической тревоги в современном мире, о тех формах, какие принимает сегодня религиозное насилие, а также об иконоборчестве — словом, обо всем, что сближает воинов Господа, живших в XVI веке, с их наследниками, живущими сегодня.
И все же следует воздержаться от полного отождествления первых со вторыми. Ибо история порой заикается, но никогда не повторяется.
Некоторые структуры, лежащие в основе религиозных деяний и мышления, могут быть одинаковыми в разные эпохи, однако ситуации, в которых они проявляются и которые на них воздействуют, всегда различны. Тем больше оснований сомневаться, что нынешние религиозные войны закончатся так же, как войны четырехвековой давности.
Если Европе удалось покончить с насилием во имя Божие, то лишь благодаря тому, что монополия на насилие перешла к государству. Воины Господа сложили оружие не во имя нарождающейся терпимости или какого-либо иного принципа, защищающего человеческую личность и ее свободу, но исключительно во имя государственного интереса, поскольку только государство способно поддерживать общественный порядок. Оно положило конец религиозным войнам и извлекло из них пользу: именно на XVI–XVII века пришелся первоначальный подъем государства / институт государства в Европе состоялся и окреп именно в XVI–XVII веках / именно на XVI–XVII века приходится первоначальный расцвет многих европейских государств. В наше время все обстоит иначе: государственная власть постоянно слабеет под натиском глобализации, по отношению к которой глобальное религиозное насилие выступает разом симптомом, причиной и следствием.

Автор: Николя Бальзамо
Перевод: Вера Мильчина
Понравилось?
Поделись с друзьями!
~
читайте также