Как идеи управляют народами

Министерство культуры — отечественное ноу-хау. Идея создать подобное ведомство родилась в результате долгих дискуссий и внутрипартийной борьбы. И только потом советскому примеру последовали другие страны.
Современные государственные институты мы воспринимаем как само собой разумеющиеся: есть правительство, а в нем министерства на все случаи жизни. Например, министерство культуры. Удивительно, но идея регулярным образом управлять культурой, то есть мыслями, традициями и народной памятью, возникла совсем недавно. Первое в мире министерство культуры было создано в СССР сразу после смерти Сталина в 1953 году.

В послевоенный период советская модель была столь же привлекательна, как сегодня китайская. Примеру СССР в области государственного строительства последовали не только страны третьего мира (Шри-Ланка, например, соответствующее министерство учредила в 1956 году), но и капиталистические. Первой это сделала деголлевская Франция (1959 год), за ней потянулись другие: Дания, Италия, Испания и т. д.
Важный шаг в изучении истории «культурной политики» в СССР с 1918 по 1953 год сделал современный российский философ и социолог Руслан Хестанов.
Мы воспользовались с его разрешения материалами исследования, чтобы рассказать, как именно идеи и слова управляют реальностью, а реальность порождает идеи и слова.
Первое в мире министерство культуры было создано в СССР сразу после смерти Сталина в 1953 году.
Когда отомрет государство
Лев Троцкий частенько подтрунивал над Владимиром Лениным за его привязанность к слову «культура», которое до 1919 года большевиками почти не употреблялось. Видный деятель ЧК Мартын Лацис, рассказывая об опыте организации пропагандистской и агитаторской работы в Риге, упоминает партийный «Культурный центр», замечая, что «название отдает меньшевизмом». Он имел в виду, что настоящий большевик сказал бы прямо: пропаганда.

Разительная перемена происходит в ходе VIII съезда партии в 1919 году. Выступая с отчетным докладом, Ленин настаивает на необходимости привлечения к процессу управления «буржуазных специалистов-организаторов»: «Специалисты — это техническая и культурная сила». Оценивая польских и немецких рабочих, Ленин называет их «более культурными» по сравнению с русскими. Культура служит показателем способности к организации и управлению предприятием или даже государством.

Ленин настаивает на сближении инженеров и рабочих, говорит о том, как добиться этой спайки: нужно показать специалистам, что дело их жизни, профессия (например, борьба с эпидемиями, технологический прогресс в промышленности или сельском хозяйстве) теперь вошли в сферу интересов трудящихся. Вовлечение пролетариев в эту новую сферу интересов и есть культурная работа партии.
Дальнейшие партийные обсуждения показывают, зачем вдруг большевикам понадобилось слово «культура». В «Манифесте коммунистической партии» Карл Маркс говорил о буржуазном праве и законе как причине классового неравенства. Но в Российской империи уже произошла пролетарская революция, буржуазный закон отменен, а неравенство и насилие сохраняются. Как же так? Государство должно было отмереть, но вместо этого рос бюрократизм, который пролетарский поэт Владимир Маяковский хотел даже «волком выгрызть».

Это был настоящий вызов идее коммунизма. И именно Ленин предложил решение. Да, сказал он, на пути к социализму сняты законодательные преграды, но «у нас есть другое препятствие: кроме закона есть еще культурный уровень, который никакому закону не подчинишь». И потому советская власть была вынуждена законодательно закрепить классовое неравенство в первой конституции 1918 года. «Это неравенство мы отменим, как только нам удастся поднять культурный уровень», — пообещал Ленин.

По его мысли, если бы русский крестьянин не отставал от рабочего и все население Российской империи по культурному уровню походило на немецких рабочих и инженеров, пролетарская революция привела бы к уничтожению классового неравенства. Оно сохранится, пока не будет проделана «культурная работа».
В докладе о земельной политике делегат Кураев описывал совхозы как «центры не только агрикультурные, но и культурные», как место, где крестьянин мог бы полностью удовлетворять свои «культурные потребности» и получить «агрикультурную помощь».
Главное дело партии
Универсальное объяснение всех проблем работало и на самом высоком уровне: партия не может позволить себе упразднить ни право, ни государство до тех пор, пока общество не достигнет культурного равенства.
Окончательно термин «культура» был канонизирован как важнейший элемент строительства социализма в работе Ленина «О кооперации» (1923 год): «Культурная революция — это… целый переворот, целая полоса культурного развития всей народной массы... у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству».
В резолюции XV съезда в 1927 году говорилось: «…упрощение функций управления при повышении культурного уровня трудящихся ведет к уничтожению государственной власти». Эта мысль стала примеряться и применяться на все лады. Например, Вячеслав Молотов на том же съезде заявил: «Культура и умение управлять… теснейшим образом связаны друг с другом». Председатель Совнаркома Алексей Рыков отметил, что «без быстрого культурного роста мы не сможем по-настоящему переконструировать наше хозяйство». То есть по приоритетности промышленность явно уступала культуре.

Фрагмент из фильма
"Старый знакомый"
Хоть и извилист путь работника искусства...
киностудия Мосфильм, 1969 год

Чем управлять

...женщины отличаются особой культурной дремучестью, поскольку в большей степени, чем мужчины, подвержены религиозному влиянию. А потому молодежь следует изолировать от «отсталых женщин». Делегаты довоенных съездов вообще любили поспорить об оценках «уровней культурного развития».
Получается, что, борясь за власть, большевики говорили только о классовом неравенстве, теперь же, управляя огромной страной, заметили, что есть целый набор «неравенств», которые можно победить только культурной работой. Есть классовые различия («разрыв между городом и деревней»), национальные, образовательные, социальные, организационные (люди обладают разными способностями к управлению и самоуправлению), гендерные, возрастные. Чуть позже, на XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году, был выделен еще и разрыв между умственным трудом и физическим.

Утверждалось также, что женщины отличаются особой культурной дремучестью, поскольку в большей степени, чем мужчины, подвержены религиозному влиянию. А потому молодежь следует изолировать от «отсталых женщин». Делегаты довоенных съездов вообще любили поспорить об оценках «уровней культурного развития». Так, Анастас Микоян на X съезде позволил себе довольно рискованное утверждение, что «Азербайджан более культурен, чем русские провинции», на что Сталин возразил: мол, такое можно сказать только о Баку, «надстроенном сверху усилиями Нобеля, Вишау и других».
Большевики, провозгласившие курс на культурную революцию, создавали новый народ. Политика и управление должны были «растворять различия», как выразился Троцкий.
Как управлять
Советские люди эпохи застоя привыкли думать о советской действительности как о чем-то сером, догматическом, лишенном творчества: все решалось «сверху». Однако в 1920-х и 1930-х внутри партии шли серьезные дискуссии. Большевики хорошо понимали свои управленческие проблемы, всерьез думали и горячо обсуждали. Иногда слово могло стоить им жизни, но мыслили они основательно. И их идеи действительно применялись на практике. Причем они имели дело с проблемами, которые ни у кого в истории еще не возникали.
Большевики не могли, как наши нынешние законодатели и управленцы, просто взять готовую западную модель — они ведь строили новое государство. Напротив, то, что было придумано ими в области госуправления, здравоохранения, образования и культуры, потом заимствовали западные страны.
На X съезде (1921 год) развернулась полемика о том, как именно нужно управлять культурой народа. Докладчиком от ЦК был выдающийся экономист и управленец Евгений Преображенский (расстрелян в 1937 году). Необходимость государственной пропаганды коммунизма среди населения, рассказывал Преображенский, возникла сразу после Октябрьской революции. Но всю пропагандистскую работу партия была вынуждена вести без специального органа — это было делом всех членов партии и каждого из них в отдельности. Этот период он назвал «кустарническим». На следующем этапе «мы видим, как постепенно отпочковывается… аппарат по пропаганде коммунизма». Однако складывался он одновременно в целом ряде отдельных государственных учреждений (комиссариатов).

Фрагмент из фильма
"Старый знакомый"
...и действие перемещается в подводное царство...
киностудия Мосфильм, 1969 год


Сперва свой аппарат пропаганды в деревне был сформирован Комиссариатом внутренних дел. Затем внутри Военного комиссариата в 1919 году был создан аналогичный орган пропаганды — сеть ПУРов. Потом похожие аппараты стали появляться в остальных комиссариатах, в профсоюзных и молодежных организациях.
Но теперь, продолжал Преображенский, этот «организационный разброд» необходимо прекратить. Нужно сконцентрировать работу внутри единого аппарата, чтобы «вести эту пропаганду централизованно и систематически по принципу массового производства».
Но на пути к централизации управления, с необходимостью которой почти никто не спорил, как мы сейчас понимаем, возникает препятствие, являющееся отличительной чертой советского государства: две параллельные вертикали власти — партийная и советская. Сначала в августе 1920 года при ЦК партии создается отдел пропаганды и агитации, который отвечал и за школы, и за культурные мероприятия, и за митинги. А несколько месяцев спустя, в ноябре 1920 года, образуется уже государственная структура, двойник партийной — Главполитпросвет.
Старый большевик Емельян Ярославский рисовал картину с элементами ведомственного абсурда, когда «Главсоль занимается тем, что чуть ли не создает свой театральный отдел, Наркомпрод создает свой театральный отдел и пытается вести политико-просветительскую работу».
Министерство или прачечная
Сложные взаимоотношения между партией и правительством были одной из особенностей советского управления до Никиты Хрущева. Система была революционной; иногда репрессиями, иногда смелыми управленческими новациями она переделывала и себя, и народ. На знаменитом ХХ съезде партии в 1956 году Хрущев, разоблачив культ личности Сталина, обозначил и перемену в управленческой модели.

В докладе Хрущева, а также в ряде других выступлений понятия «идеология» и «пропаганда» впервые были упомянуты в негативном контексте. При этом в позитивном — «культура». Хрущев сказал: «Кто думает, что коммунизм может быть построен только на одной пропаганде... тот скатывается на путь талмудизма и начетничества». Ему вторили другие партийцы. Об отрыве идеологии от жизни говорил и будущий прославленный секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов.

И эта, казалось бы, мелочь привела к повороту в советской политике. Культура стала отдельной сферой, отличной от агитации, пропаганды, педагогики и вообще от задачи формирования советского народа и нового человека. Политика и идеология оставались за партией, а регулярное управление было закреплено за специально созданным Министерством культуры СССР.
Вначале министерство было грандиозной по охвату централизованной машиной. Но потом минкульт не раз подвергался разукрупнению: в 1954 году было создано Министерство высшего образования, в 1959-м — Государственный комитет по профессионально-техническому образованию, а в 1960–1974 годах, когда ведомство возглавляла самый известный министр Екатерина Фурцева, последовала новая серия дроблений.

Ведомство Фурцевой уже только присматривало за театрами, художниками и писателями, которые занялись своим делом, почти не связанным с высокими задачами строительства коммунизма. Сами деятели могли даже шутить, звоня министру с вопросом: «Скажите, это прачечная?» Фурцева, согласно известному анекдоту, отвечала в рифму, но нецензурно.
К концу 1960-х культурный контроль ослаб: народ перестали сверху переделывать, перепланировать и репрессировать. В общем-то, уже и не надо было: высшее образование стало массовым, культурные различия между народами, классами и полами стали самыми мизерными в истории. Энергия мирного созидания была тогда огромна.

Но потом советская интеллигенция радикально разошлась с партией. Причем скорее по вине КПСС, которая уже без революционного задора и репрессивного принуждения сама занялась «талмудизмом и начетничеством» в области идео-логии, в которую уже не особо и верила. Коммунизм не возник ни после революции, ни после культурной революции. Партийная полемика постепенно становилась формальной и скучной, после Хрущева уже никто ничего нового не строил, СССР начал консервироваться и перестал быть интересен миру. Подведомственные же министерству «деятели культуры» постепенно переходили в оппозицию государству.

Эта тема выходит далеко за рамки исследования Руслана Хестанова, но стоило бы сказать, что после 1992 года означенное министерство стало совсем уж малозначительным и управляло не культурой, а убыточными и затратными учреждениями культуры. И только в последнее десятилетие начали говорить о том, что следует заимствовать западные, например француз ские, способы поддержки культуры — своего языка, кино, книгоиздания. Позабыв при этом, что де Голль в 1959 году заимствовал советские модели.
В 1992 году мы наотрез отказались от них — они стали невыносимо скучны самому советскому народу. Но сейчас уже ясно, что без изучения сложного опыта государственного строительства СССР мы не сможем создать ничего первоклассного — будем делать плохие копии с копий. Вот почему так интересно и полезно изучать советскую историю, причем не только репрессий и войн, но и самой попытки построения социализма.

Автор: Руслан Хестанов
Иллюстрации: Владимир Хазов
Понравилось?
Поделись с друзьями!
~
читайте также
Московский метрополитен по праву носит звание памятника архитектуры и самого красивого метро в мире. Однако, Московская подземка может гордиться не только своей красотой, притягивающей огромное количество туристов с фотоаппаратами, восхищенно рассматривающих каждый свод и каждую скульптуру, но и своей историей, легендами и мистикой.
Если кто думает, что экономические санкции – это изобретение эпохи глобализации, с ее айфонами из Китая и свежей клубникой из Марокко, тот ошибается. Санкции придумали еще при Перикле – и применяли с тех пор едва ли не чаще, чем религиозное оправдание войн.